Записки капитана-очевидность, умные и абсолютно без

IV

Станция Татарская [Г. Татарск Том. губ.] — самый западный пункт Томского района, излюбленного переселенцами. Теперь лишь к северу от нее имеются свободные доли, вся же остальная часть Каинского уезда и дальше к югу весь Барнаульский уезд уже без остатка заполнены.

В колонизационном процессе именно этой местности было нечто стихийное. Еще в начале девятисотых годов заселение всей западной границы-полосы Томской губернии, составляющейся из южной части Барабинской и всей Кулундинской степей, считалось делом немыслимым, вследствие засоления почвы первой и безводности второй. Отдельные попытки переселенческого ведомства в этом отношении подвергались жестоким нападкам, но с передачею значительной части земель Барнаульского уезда (в том числе и Кулундинской степи) из ведения Кабинета Его Величества в казну под переселение и после того, как на эти земли хлынул буквально неудержимый поток переселенцев, занявших сразу же все участки близь старожильческих селений, расширились, силою вещей, и границы колонизационного фонда, захватив также степь Кулундинскую. В 1908—1909 гг. начались там работы по водворению, а в настоящее время — свободных долей для ходоков уже нет, и вся степь ожила, покрывшись селениями и из пустой обратившись в густозаселенный, богатый, по отзывам, край. Несколько раньше Кулунды заселился и юг Барабинской степи, непосредственно примыкающий к северу первой, и таким образом весь запад губернии в каких-нибудь 3—4 года резко изменил свой облик.

Здесь мы встречаемся с явлением, общим в данное время для всего Зауралья. Тогда как в центральной России экономическое развитие известных центров обусловливается подчиненными определенной закономерности причинами, — в Сибири, под влиянием переселения, ныне происходит стремительная переоценка всех ценностей. Растут и богатеют новые селения, образовываются города на доселе безвестных местах, а старые нередко и вовсе утрачивают былое значение.

Об успехах культуры Кулундинской степи говорят теперь все от Челябинска, и тяготение к Кулунде и окрестностям переселенцев со всех уголков России — факт совершенно бесспорный. Чуть ли не все самовольцы направляются именно туда; жители даже соседних губерний Тобольской и Оренбургской, имеющие право вновь переселяться лишь на Дальний Восток, выправляют соответственные документы… но слезают с вагонов в Татарске или Новониколаевске, чтоб идти на авось в Кулунду. Даже «легальные» переселенцы, следующие в другие места, нередко увлекаются славою новой «америки» так, что бросают свой путь на средине, требуют разницу за оплоченные дальше билеты, и идут опять-таки в Кулунду, сознательно обращаясь в самовольцев. Все это, и многие другие рассказы про Кулундинскую степь как про какую-то обетованную землю едва ли не с кисельными берегами, глубоко заинтересовало меня. Заехав туристом в Сибирь, нужно было, конечно, воспользоваться случаем и обратиться к первоисточнику ее современной эволюции, переселенцам, — познакомиться с их водворением, устройством на новых местах, обживанием и бытом. Кулундинская степь должна была дать в этом отношении достаточно типичный материал, тем более поучительный, что мнение о Кулунде как о великолепном фонде, где все идет гладко, не всеми еще разделяется.

С одной стороны, экономическое развитие степи и прилегающей местности настолько уж будто блестяще, что постройка даже железной дороги от Татарска до Славгорода — центрального поселка Кулунды — является неотложно необходимой; с другой — великое сомнение в прочности случайного благополучия жителей и вообще в будущности края, — полное осуждение деятельности переселенческого ведомства, поддерживающего развитие селений и «открывшего казенный сундук в местности, где бы без золота и трава не росла».

По направлению предположенной железной дороги, вплоть до сердца Кулунды — этого «спорного» Славгорода, я и решился проехать.

Переселенческий автомобиль (Барабинская степь). [Купино, близ церкви Луки Евангелиста]

И тут в Татарске, глухом и грязном сибирском заштатном городишке, — первый вестник цивилизации края: грузно покачиваясь на ходу, оставляя широкий след на глубокой пыли и растирая в порошок комья глины, напротив станции к пункту подходит автомобиль — «Томский переселенческий район. № 1».

Оказывается, что уже с мая 1911 года между Татарском и селом Купиным, на расстоянии 165 верст по направлению к Славгороду, местной переселенческой организацией открыто ежедневное правильное товаро-пассажирское сообщение автомобилем для всех желающих, при стоимости переселенческого билета втрое дешевле обычного.

Пользуемся, конечно, этим неожиданным способом передвижения, спешим скорее захватить последнее оставшееся свободным место, и через какой-нибудь час медленно двигаемся в дорогу. Четырнадцать пассажиров на четырех скамейках лицом и спиною к шофферу — сзади отделение для багажа — все заполнено. На первых же кочках основательно встряхивает, так как шины не пневматические, но скоро выезжаем на тракт и развиваем скорость верст в 30.

Казаткуль, Кулунду — селения почти сторожилые, образования девяностых годов, проезжаем без остановки — ничего особенно интересного они не представляют; лишь вокруг видны отдельные хаты — это переселенцы последнего времени, «допринятые» местными обществами и выселившиеся на «заимки»; нередки озерца, довольно часто мелкие леса, березняк и осина — «колки» по-здешнему, — в общем природа неяркая, близкая по тонам к нашей северной. Незаметно прокатываем около половины автомобильного пути, и остановка в Юдине, тоже почти старожильческом селении, расположенном на западном берегу местного внутреннего моря — Чанов.

Несколько верст перед Юдиным автомобиль идет берегом этого огромного озера, изобилующего рыбой настолько, что, при наиболее примитивных способах, ее вылавливается ежегодно до 300 тысяч пудов. Все селения кругом кормятся этой рыбой, экспортируют ее за 80 верст к магистрали, но затруднительность гужевой перевозки заставляет многих крестьян отказываться от этого выгодного по существу предприятия. Здесь впервые слышу я вопль о «чугунке». Все юдинцы буквально больны железнодорожной лихорадкой — любой разговор они сводят к вопросу «Когда же дорога», — все остальные интересы отошли у окрестных жителей на задний план.

Озеро Чаны на редкость красиво. Протяжением на сотни квадратных верст, оно переливается на солнце всеми цветами радуги, отражая то пресные, то соленые массивы, — исключительно чиста и прозрачна его вода. Единственный недостаток озера — это ничтожная глубина, делающая немыслимым сообщение на судах даже и среднеглубоких.

На берегу озера Чаны

Следуем дальше. Окрестности уже интереснее — под самым Юдиным большие курганы — могилы киргизских вельмож. «Колков» меньше, меньше также мелких болот и солонцеватости почвы, но зато чаще встречаются чистые озера разнообразных оттенков, уже лучше овсы, пшеница, больше дичи — гусей, уток и куликов, огромными стаями поднимающихся с воды. «Лесостепь» на исходе — недалеко, сравнительно, Кулунда.

К вечеру — конец автомобильного пробега — двадцатилетнее Купино, развившееся необычайно за последние годы. Получив огромный надел в 12 с лишним тысяч десятин земли, местное сельское общество доприняло многих переселенцев, и теперь, по настоянию последних, создавших едва ли не большинство на сходе, заканчивает свое внутринадельное размежевание — явление почти повсеместное и характерное крайне. Сначала переселенцы мирятся с отводимыми им основным обществом наделами, большей частью неважного качества, но по мере усиления нового элемента в селениях последний поднимает свой голос и протестует против захватного старожильческого порядка. В результате бесконечных споров и дрязг — ходатайство о ссуде из казны, и Переселенческое управление обычно разрешает ее выдачу, в размере половины той суммы, которую общество обязывается уплатить землемерам.

Повсюду работают частные землемерные компании, контролируемые переселенческими чинами и конкурирующие друг с другом, благодаря чему цены на землемерные работы здесь сильно понижены (до 27 коп. с дес.). Самый раздел в Купине кончен, по одному отрубу пахотному и одному солонцовому на домохозяина, при 15-десятинной душевой норме, но и теперь, конечно, много недовольных, особенно из тех, кто раньше пахал где угодно. Без этого не обойтись, конечно.

В Купине же, как волостном центре, отделение переселенческого склада сельскохозяйственных машин и орудий. Это первый ведомственный склад, который мне пришлось посетить, вообще же взор всякого нового человека, проезжающего по западносибирским деревням совсем недавнего заселения, поражает то, что почти в каждой из них имеется частный сельскохозяйственный склад, а то и несколько, производящих недурные операции в среде окрестных жителей и взаимно перебивающих покупателей. Понятно, при этих условиях, что от переселенческого, т. е. казенного, склада следовало ожидать образцовости, но, к сожалению, полученное впечатление лишь отчасти оправдало эти ожидания.

Конечно, по обширности площади, по множеству всяких орудий, количеству запасных частей и общему распорядку на складе, ведомственное предприятие несравненно стоит выше других, обладая для того и огромными средствами. Нужных же в данный момент машин не оказывается… Пока пойдет «отношение» в Омск, пока оттуда сделают распоряжение о соответственной высылке — протекают недели, требования изменяются, спроса уж нет, а за это время частный склад обернется и опередит переселенческий в предложении.

Образчик такой неурядицы — именно купинский склад. Он полон прежде всего кустарными молотилками — тяжелыми, неудобными и крайне дорогими. Их никто не берет за доказанной непрактичностью, хотя выставлены они на видном месте и хотя всем предлагаются. Купино — слишком культурный уж центр, чтобы сбывать эти вещи! Еще ближе от входа стоят «лобогрейки» брянского завода, в разобранном виде, «чтобы не пугать покупателя их громоздкостью». Но опять-таки местные крестьяне, испробовав единожды эти машины наряду с соответствующими им — как, напр., марки «Аксай» завода Нахичеванского, ни за что не хотят брать первых, требуя вторые. Есть и «Аксай» на купинском складе, но те спрятаны в глубине. «Коммерческий» способ ведения дела требует сбыть залежавшийся товар, и это нередко удается…

А заведывающие складами меняются, по несчастной случайности, так часто, что не успевают совсем ознакомиться с рынками. И тем не менее, несмотря на все, склады делают по сотни тысяч оборота в год каждый — так велика потребность в машинах здесь, где рабочих рук не достать и где почти у каждого крестьянина конные косилки и грабли. Но невольно приходит на мысль: не лучше ли убрать переселенческие склады из мест, уже сплошь заселенных, где много и частных предпринимателей? Не полезнее ли будет их деятельность на тяжелых и трудных окраинах?

В Купине строится огромная переселенческая больница, здесь же опытное поле Департамента земледелия с пробными озимыми посевами пшеницы и ржи, дающими пока что весьма средние результаты; при этом учреждении метеорологическая станция, ибо Купино — местность с наименьшим ежегодным количеством осадков во всей степи — 170 мил. Вообще дело идет понемножку, благодаря энергии и увлечению работой заведывающего. А главная движущая сила всех начинаний — …отец Евгений, милейший настоятель здешнего храма, не мыслящий ни себя вне Купина, ни Купина без себя. Он не только душою и сердцем сжился с местными нуждами, но и собственными деньгами участвует в опытном поле, широко кредитуя последнее.

Смесь обычаев, лиц и речей в этом огромном селе, объединившем в общежитие крестьян чуть ли не с половины губерний. Действительно, единственный выход для всех, в смысле сколько-нибудь мирного и производительного землепользования, это размежевание, в остальных же областях приложения сельскохозяйственного труда наблюдается полное единение.

Самое «модное» дело теперь — это крестьянские товарищества по производству и сбыту масла. Подобные образования раскинулись по всей округе, и многие жители уже извлекают из скотоводства значительный доход, даже при настоящих крайне неблагоприятных условиях транспорта. Еще по данным 1908 года, три смежные волости (в том числе и Купинская) давали на магистраль около 70 тысяч пудов готового масла — это при отсутствии всякой организации. С того времени дело разрослось широко, и понятно поэтому, что и здесь лишь один разговор, и больнейший вопрос — о дороге, которая-де освободит всех от всяких излишков, теперь малоценных за дороговизной доставки, и даст возможность «обжиться», т. е. приобрести за умеренную цену все то, что так необходимо, особенно при молодом еще хозяйстве, — хотя бы мануфактуру, железо, стекло.

Отсутствие таких, именно — простых и необходимых решительно всем, вещей домашнего и хозяйственного употребления резко бросается в глаза наряду с той «хлебной» зажиточностью, которая и не снилась в «России». Привыкнув в последней начинать разговоры с крестьянином о земле, здесь чувствуешь, что не в ней пока главная сила — ее достаточно, земельного вопроса не существует. А вот как достать хорошего леса на избы вместо кривых двухвершковых березок, таких неудобных для стройки, да покрыть бы железом, да кирпичу бы немного — вот это задача. Отец Евгений, подвижной и горячий обычно, положительно «загорается» при упоминании о возможной дороге. У него готовы все цифры, доказательства убедительны — никто так хорошо не знает экономических условий округи, как отец Евгений. «Дорога нужна, она необходима как клапан в насыщенной паром машине». И стоит любому совещанию, хотя бы тех же переселенческих чинов, состояться в Купине — отец Евгений уже «ходатайствует» о допущении его с «совещательным голосом». Много пользы своим землякам приносит этот живой человек.

Дальше в степь. Все, что раньше, — живет без нужды, — чисто русская деревня, только сыты как будто, кругом, да просторно везде. Дадут здесь железную дорогу — и не над чем больше будет задумываться уже обвыкшим крестьянам, не скрывающим своего общего удовлетворения. Церкви, школы, больницы — все либо есть, либо строится, и если бы не урезывались вчетверо «по бюджетным соображениям» ежегодно испрашиваемые местным переселенческим районом кредиты на благоустройственные и иные нужды местного населения, то совсем хорошо устроилась бы жизнь этой местности.

Как ни странно, но с огромным удовольствием сменяешь автомобиль на «дрожины» — повозку общесибирского типа, и, уже в одиночестве, упиваешься все шире и шире открывающимся горизонтом.

Еще ровнее стала дорога, еще больше и чаще озера, иногда речки — узкие, извилистые. Почти не встречается леса, суше стал воздух и ароматнее, быстро мелькают поселки — хотя и более позднего образования, чем Купино, но вполне уж обстроившиеся и чище последнего. Обстановка пути, прелестного в своем однообразии, заставляет незаметно промелькнуть девяносто верст трех перегонов при непрестанном еще разговоре с ямщиками все о той же железной дороге — единственном предмете, который способен как будто действительно волновать новоселов, и мы уже на границе Барнаульского уезда — на сей раз в типичном и настоящем старожилом селении — Черной Курье [Чернокурья. — rus_turk.].

Для меня все здесь ново, и все интересно. И несообразная, с точки зрения европейского обывателя, ширина главных улиц, и двухэтажные избы с «чистой» половиной, убранной так, как обычно у сельского батюшки, с граммофоном, картинами, и самые люди, такие мощные, умные, свободные в обращении. Здесь еще деды осели, и теперешнее поколение вполне усвоило себе чисто сибирскую самостоятельность и широкие замашки. Последним, однако, был положен известный предел приселением к ним новоселов, причем повторилась обычная история: ныне общество находится в периоде разверстания на отруба, под влиянием хохлов из-под Харькова, и таким образом пришел конец вольной распашке. Впрочем, не все еще доли здесь заняты, так как слишком дорого хотят чернокурьинцы за приемный приговор, но приближается конец того срока, который дается обществам на добровольное принятие новых сочленов и по истечении которого приселяет казна уж бесплатно. Это обстоятельство побудит, вероятно, старожилов умерить свои вожделения, но пока они держатся крепко.

Посев здесь, в среднем, до девяти десятин на хозяина — овса и пшеницы. Остальная земля, при полной душевой норме, пустует, и много еще есть целины: «Вот дорога пройдет, так запашем». И действительно, в этом поселке, в 250 верстах от магистрали и в таком же расстоянии от ближайшей пристани на Оби, какой смысл заботиться об излишках? Благо всего своего хватает, а денег нужно — бьют масло, также объединившись в артель.

С проведением железной дороги чернокурьинцы рассчитывают удесятерить свое благосостояние путем главным образом обмена хлеба, масла и соли, в обилии добываемой из окрестных озер, на лес для всякого рода хозяйственных зданий, — на скот племенной, на культурные нужды.

И расчеты здесь верные, а покуда что — пшеница в ближайшем городе Павлодаре отдавалась едва ли не даром…

Бешеным карьером выносит меня невзрачная на вид тройка из Черной Курьи. Это — настоящая сибирская езда, своего рода старожильческая традиция, не воспринятая еще «самоходами» — как презрительно называют здесь почему-то переселенцев. Последние не остаются в долгу, обижаясь за это прозвище, и «чалдон» — полуругательный синоним бесшабашного старожила.

Под постоянные окрики ямщика мчится безостановочно тройка. Никогда истый сибиряк не унизится до перевода лошадей на шаг: осадив круто, он оправляет сбрую, делая вид, что что-то не сладилось, дает таким образом пятиминутную передышку, и вновь с характерным «Ги-ля!..» пускает марш-маршем коней.

Еще одно старожилое селение [Зубково. — rus_turk.], земли которого вместе с чернокурьинскими составляют издавна заселенную узкую полосу-границу с востока на запад между Кулундинской и Барабинской степями, — и мы уже около дна того доисторического океана, остатками которого считаются Каспийское и Аральское моря. Многовековая работа рек превратила это дно в степь, отложив целый ряд наслоений, и так началась Кулунда.

Киргизы, впрочем, объясняют ее современные естественные условия по-своему. Изгнанный Богом из рая, над Кулундою летел вниз шайтан и плакал. Но, возмущенный внезапно однообразием местности и ее безлюдностью, — он возгорелся злобой, и, желая сделать неприятное Творцу вселенной, плюнул как раз посередине степи. Тысячи брызг полетели на землю, и там, где они упали, образовались горько-соленые озера, а где падали его слезы раскаянья — стали озера пресные…

Не лишенная некоторой поэзии, киргизская легенда заставляет, однако, задуматься: должно быть, уж очень неприглядна Кулунда, возмутившая даже шайтана.

Переехав речонку Бурлу, замечательную тем, что течение ее, по рассказам, направляется то в одну, то в другую сторону, мой ямщик, старожил, начинает выражать явное недоумение. Да и есть отчего. По обеим сторонам дороги, насколько глаз видит, колосится такая пшеница, какой никогда и нигде не удавалось мне видеть, — чистая, крупноколосная, густая, высокая. Ей на смену — ячмень и овсы, такие же удивительные, — все сплошное, богатое — будто по образцовым полям образцового имения лежит наш путь. «Этакое богатство, прости Господи, — вздыхает ямщик, — а ведь под боком оно было, да не заметили». Разгораются глаза старожила, и даже тройка не увлекает по-прежнему — мы приехали в Кулунду.

Пшеница в Кулундинской степи. М. А. Круковский, 1911—1913

Диву даешься этой резкости перехода. Тогда как раньше кругом все хлеба были качества среднего, и лишь большие их площади отличали Сибирь от «России», — здесь, как по мановению ока, стоило лишь вступить на землю безнадежную, по прежним предположениям, и видишь картину нежданную, глубоко поражающую. Это ли голодная и проклятая степь?!

В результате аханий и оханий мой ямщик так увлекается обзором всей местности, что забывает свернуть куда следует, и мы делаем кругу верст десять, — лично для меня только выигрыш.

Жнейка-сноповязалка в работе (Кулундинская степь)

Огромное обилие редкого по качеству хлеба совершенно скрашивает и заставляет забыть полное отсутствие древесной растительности. На горизонте ни облачка, ровная как скатерть дорога, дивный воздух от особых цветов и полыни по обочинам, стрекотание кузнечиков, — степь поет и благоухает. Проезжаем несколько поселков — тоже вид совершенно необычный: по сторонам еще более широкой, чем в старожилых селениях, улицы — низкие, длинные белые домики из самана (глины с цементом), цветники перед ними, усадьбы огороженные, не скученные. Обгоняем огромные парные телеги на железном ходу, полные сена, тут же встречаем в разгаре работы жнейку-сноповязалку, снимающую пшеницу; сельская жизнь бьет ключом, но как-то по-новому, слишком все носит западно-фермерский отпечаток, будто и не в России находишься.

Кулундинская степь. Меннониты на верблюдах. М. А. Круковский, 1911—1913

Оказывается, что это хохлы, екатеринославцы и херсонцы, вперемешку с немцами-менонитами, тысячами облюбовавшие Кулунду и нашедшие в ней все вообще вторую, богатую родину.

Чистота и порядок в поселках. Четыре года, не более, как вступила сюда нога человеческая, а побывать в хате да осмотреть полный орудиями и инвентарем двор иного хозяина — так кажется, будто десятками лет создавалось это действительное, а не показное благополучие. Да и может ли быть иначе, когда чем ближе к центру степи, тем обширнее посев на семью, — когда земля дает одинаково хорошие урожаи конопли, проса, клевера, вики, картофеля.

Кулундинская степь. Меннониты. Постройка дома из самана. М. А. Круковский, 1911—1913

Переменяю лошадей в Подсосновском, новой волости, где общество уже находит возможным платить своему писарю полторы тысячи рублей и подумывает об устройстве за свой личный счет школы и больницы; скачу еще десятка четыре верст среди нескончаемых пшеничных полей, и вот уже преддверие Славгорода, в шести верстах от него, — поселок Архангельский, образованный и населенный исключительно выходцами из Малороссии, на десятитысячном земельном наделе, шесть тысяч десятин из которого сполна уже поступили в обработку.

В среднем тридцать десятин на семью, а иные и семьдесят. Слышала ли об этом крестьянская Русь? Та, откуда вышли эти херсонцы, имея 5—6 десятин. Как, каким образом в четыре года они успели настолько обжиться?

Переселившись всем обществом, каждый привез сюда не менее 300 рублей. Ссуды — еще полтораста, и в первый год успели, заложив временные дерновые постройки и сразу же приобретя едва ли не на всю остающуюся сумму лошадей и семян, собрать по тысяче пудов разного хлеба.

Кулундинская степь. Уборка хлеба у баптистов. М. А. Круковский, 1911—1913

Затем — неурожая здесь не было. Отсюда и все благополучие, при неустанной осмысленной работе и полном почти воздержании от водки. Одно горе — нет настоящего рынка, так как Славгород, куда везутся все без исключения излишки, дает минимальные цены. «Когда же дорога?» — только и ждал я этого вопроса. «Вот тогда бы…» — и пошли прежние, слышанные мною на всем протяжении пути, рассуждения на тему о возможном благоденствии. «Даром бросаем хлеб, а такого нигде не видали», — с обидой говорят архангельцы.

Они — баре. Им уже нет охоты по воскресеньям двигаться в славгородскую церковь, они построили временно часовню, приглашают священника к себе. Образовали духовное братство — полное отрешение от вина, взаимопомощь, — очевидно, пример с менонитов. Строят школу, хотят размежевываться, — удобнее будет свою лично пахать, все равно ведь земля одинакова.

Перед домами, внутри такими чистыми и уютными, цветники из пионов, и масса подсолнухов. Еще раньше я был удивлен, видя это излюбленное малороссийское лакомство растущим стройными и широкими рядами на многих полях среди хлеба, и только тут получил объяснение: постоянные вьюги зимою разметают весь снег, и земля, лишенная теплого покрова, промерзает. Чтобы снег задержать и тем сохранить плодородность почвы, оставляют стволы от подсолнухов. Просто и ясно, как и все, что здесь делается.

Славгород. Вид города. М. А. Круковский, 1911—1913

Наконец — самый Славгород. 315 верст промелькнули совсем незаметно, четверо суток дороги не оставили и тени усталости. Так же стремительно проходит все лучшее в жизни: тянется без конца лишь тяжелое, — оглянешься назад, хотел бы продолжить яркие переживания, а они исчезают как дым…

(Продолжение следует)

Того же автора:
В. П. Вощинин. Очерки нового Туркестана: Свет и тени русской колонизации